ло6щез00

///

всякое утро Здесь – венок
и всякий ты – чужой
когда воздух – сам лес
говорит
голосами птиц –
из самых монад

каждый бессмертен на этой траве
лежа на самой спине
опадает животом к спине
здесь на этой траве
зеленеющий глаз в ободке
молчит

приходит душа и смотрит наружу:
ей всякий противен – она
стала твоим ртом



///

как смотришь на меня – едва
ноги свои волочишь
по белому запаху земли –
все в снегах утонуло
и даже – сама
вот она стояла в раме красивая
перед тобой
а теперь – пахнет землей
белизной
крапивой
мокрой водой



///

ты говоришь «сад»
а почему пыль
здесь на столетних оградах
размазана жирная восковая
вся в даровом бензине

маленькие стоят эти дяди
и животы у них маловаты
для очень смелого дела
но они подрастут и станут
тебя убивать
за все твои эти

ты будешь - короткий костер
пламя размажется по монадам
станет рыжим и красным
и голубым
(пока не сгоришь)


///

приращение вещества – найден
ты среди этих вещей
среди этих предметов мира
в них самих – есть много миров
кривых диафрагм и гравитаций

говорят
в храме батюшка не пел – орал
на свою паству: «вы ужасны» и
«я вас не люблю»
его вынесли на руках в свет врат
утвердили в мире
как красный лакмус
его рот ослаб

но тут за окном – от солнца мир мал
простерт до невы и сдвинут в неву
одним боком
говоришь «я вижу бога» -  где?
тут только еда на столе




 

асе2467

///

                        Асе

Ну и куда она – эта скважесть?
- в остановке, ну.

Между листьев зимней полыни запах
застыл квадратами удушья.
От таких – всяких – слов здесь
не мил ход времени.

И в жестокости присутствия ты
ступаешь шажок за шажком
в ночной сорочке маленькими ступнями
в ад красных губ, сестра.
!
Оставь на пядь – сквозняки,
и в зеркале ночном – полынь
глядит незабудкой. Стоп:
жир и журчание. Головой говорит.
Ну и что что я – камни?



///

Время – это когда ты говоришь
«отмерить кусочками языка»/ «смочь исчислить».

У стылого залива есть языки,
дурь прошлой воды, иногда –
зимние купальщицы.

Смотришь: иван без трусов
в дионисовом счастье
с пистолетом и синим вином
в процессе самозавершения.

Кровь бога сладка, если в ней – сахар,
если ты уже здесь – в боку у бога.
Кровь ивана – стылый залив,
лиловеющий к горизонту от обилия тромбоцитов.

Когда волосы тины меж пальцев – как крик.
Я бы тебя позвала.



///

Через смерть встать
из земли на – театр
между дышавших ветвей: весна
что делает животное
покажет мрамор грудей
а думал тепло у дома
между белых лопаток луковая шелуха
и тяговый ход планеты
бросает тебя в бок
у бездны маленькие глаза.




///
За миром этим есть
препятствие смотреть
и за моей спиной уже
ничто не дышит (страх) и не
сквозит на солнце голубой

Жар кожи на ветру простерт
сквозь желчь вселенной
письменного уголка стола и леса за спиной
но что же если
за спиной - болванка
и в будущем продленном в ночь
своим жестоким женским глазом
зрачком монетки на ладонь
купи его купи



 

«34» НА «А»

«34» НА «А»

1.

Размер изображения: просчитать
   (чем больше, тем больше простора
   может вместить синий на мониторе или
   на плазменной панели, впечатляющей живот
   своим непрерывным телом – по молоку)
/
Вставка в пейзаж: сухожилия натянуты и
    внутрь кисть загибают – для броска наружу
    или если в кулак уходит сила как будто
    ты пористое жилище камней с глазами
/
Ребрами разложить
    каждую кость и подписать бирюзой:
    1 – друг
    2 – зеленый
    3 – красные капли поверхности
    4 – Маша не ды
    5 – уходит
    6 – знать капли поверхности
    7 – белое ничего
    и все такое же как и мы здесь стоим и смотрим
/
Конструктор: из пустых скважин
     как если в колодец лететь вверх
     потому что небо сказало «вот я»
    в поясе ориона стою под тобой
     и красный маньяк человек как
     если твой страх записать в виде тела
     с сосками и сжатыми лабиринтами
     между кусками дороги сюда


2.

Обещаю забрать при следующем взгляде
     песком (как влажный ритуал) – в знак
     магний – магний – мама
     глаз – круглый – сливовидный (иногда)
     всегда – слишком дырявый (структура/пемза)
/
Стык – меловая черта нарушена полчаса назад
/
Растоптаны желтые пятки в кожуру и колени
     разбросаны по столу как будто кто-то ждал или они
     сами смотрели вперед на невидимый город
     и говорили «суздаль» потому что похоже на «сузы»
/
Красное ничего
     псалмы не поются когда о псалмах не знает язык
     когда завивается не прямым кольцом и не круглым кольцом
     когда еще может быть слишком холодно и
     видимо так здесь бывает часто: не найден очаг
     оранжевого тепла
     он говорит упрощенными семами о всех явлениях
     и объектах и даже
     не создает слогов
/
Здесь уже политическое наращивает бока и
     мой ушастый брат отрезает
     мне левую грудь и от себя отрезает кровь
     складывает в опрометчивый белый конверт
     растягивая слова на лице убегает рукой
     он хромой сегодня и завтра
     с моей грудью на блюде говорит что это тетрадь


3.

Танец:
     34 на А а потом здесь еще пой мне
     41 на пот в волосах – розовый сталин уснул
     гроза голубая на 81 – страх детства
     стук в эту дверь на все 18 – пей же пей
     24 на шею – обруч широк но ты зацепись подбородком
     на 48 – китайский стишок из одних только «ши»
     а осталось только просчитать замедления
     94 на левую и 43 на седьмую ногу – так!
     в этом месяце снег хрустит как огурец во рту
     (санки)
     34 на Б – припорошило
     сбитого лексусом человека
     41 на пот в волосах – его к ужину не дождались
     гроза голубая на 81 – страх потанцуй еще мы же
     пойдем попразднуем наши тела в городах
     они такие горячие все в сосках
     мы не одни здесь мы не одни
     на чернеющем солнцепеке


4.

путь через улицу (свист весны в белом)
     во двор (шлагбаум над головой – полоски и визг)
     с чего бы? в вечер, да
дальше: до гулких помойных баков
     (испуг голубой крысы как не испуг – ее розовый рот)
     у баков – отставленные ботинки и тут
     стоит скорей громыхнуть своими отходами
дальше: вихрем от детской площадки
     вновь на пушкарскую и дальше
     по ней без сознательных глаз до самых пушкарских бань
     зачем в голове даниэль будинэ и кавафис?
     на завтрак тело остановится и на асфальт упадет
а дальше: пушкарские бани ребят на белке своим рустом
     с чего бы? светает, да
     от бань налево через отставленную улицу
     (свист весны в белом гололеде)
     на башенном доме «аренда» и цифры
     и римские пролетарии в мышцах и желтках
     и голубые безе в не запахнутых окнах
и дальше: в парк где мяукает кошкой ребенок
     на красивой песочнице из стекла камней и алюминиевой пыльцы


5.

сор – и в чаше может быть не одно дно
     как у бездонного озера в аммиачном краю
     эти декорации – точно город – и его
     настоящее сердце стягивается электрической
     индустриальной силой вокруг объема
сор вдруг покажет дальность падения тела
     пока это перо летит в середину облака
     холодом можно остановить тюрьму:
     зеленое яйцо улеглось в прекрасную полость
     ключицы
     свет сморгнул цвет
     съев соль предмета
     отставил душное сало синичкам
/
отсияло старое солнце  - новое в тишине
      лучше и без привычек к богам
      можно его водрузить на любое место
      даже возле войны
      и как же его лицо ужасно сияет сияет
/
стоит на месте маленький с животом
      человек седого маленького размера с совком
      сорит на краешек моего цветастого платья солью или песком
      кормит сальцем желто-зеленых синичек


6.

сначала полиция на хоккейных коньках
      заполнит весь слух своим «ссссс»
      звериный воздух вздрогнет и будет
      дрожать дальше по вектору «совокупление» -
      это только воспоминание о красных простынках
      и время
      иначе нет нежности в золотом
      (только если смотреть в квадрат голубого моря)
/
потом пришел бог на ногах в вопросительном
     свете
      взглянуть мешает печать из влажных листьев
      на его возможно седом лице
      там же новое солнце – поэтому
      и кровавые руки у бога (вот они)
/
потом пришел человеческий голос в седле
      растворенный на цифры в воде
      не соленой и не произносимой – условной
      и в красных цветах много сегодня пчел
      мы ждем войну в центре сада
      целуя заранее камень или
      огонь этого камня

асе 7870--6

///
ритуал ритуао – в самое сжатие сердца
как кровь густа – стаканом восстановить промах пространства
ва
стык кожи внутри пирожных – ест в самые губы
сжатие сердца само – в центре музыки
как снежинка на языке
раз и нет
т
кислым пахнет створоженный воздух
пластилин показывает нефть и создает нефы храма:
в одном можно петь оооо
в другом ааааа
еще в другом – молчать
иоиооо
ритуал ритуао - ?
есть ли ты в мякише дней деньков
на печи ли лежишь меж дров
остываешь ли после баньки
в валенках твои няньки
армия нянь
нь
ритуал ритуао


//
просеял все небо звездами – и ждать только и надо
кассиопея пояс
ориона выколоть хоть глаза на полярный глаз
плеяда и лебедь – крой строки сошел
мох мокрый и имени не назовешь – это будет не имя
само по себе это будет имя имени на языке в губах
отражение всех отражений:
балка поперечная черна, а вторая – салатовая
потом – ржавый розовый цвет (краплак) – руки на холоде прикипают
узаконенная апория холодного жара
череда чисел в определенной последовательности способна
довести тебя до страха или сочувствия
глаз
з
з


//
асе

сон: сестра в рукаве – ее глаза ушли
в плоскость различия
они отнимают от данного только соль
они отнимают от страха только стр
а потом ахают в пустоту кружечки чая
двоичный тебе или десятеричный чай?
мне – черный
сугубость загиба локтя в тишине
ти
блоки внутри пуповин и трупы снеговиков
не белые
они умерли -  то есть жили
они жии
выживались кровью морковной среди песка
до самого визга лыж и «сссс» коньков
в стык к отделу понятий
 

---- -- --

///

Цепочка «Приветствие» переходит к форме круга –
    фокусируется —> ты
и говорю: «Здравствуй»

Пока спала, немногие водрузили
знамена и красные кресты на
четвертые стены. Говорят: «Война».
«А потом мы поделим тебя на:
лес         голубой       острова
    брови       и      веки».
«В веках будешь своим животом
                             залегать».

А тут: тезис-совокупление
        «пост-»-тезис-желание.
И затем говорю: «Здравствуй!»

Красная тишина —> в знаменах
и красных крестах:
  немеют руки как рот
(дырочка рта), и немыслимо
говорить в танце страха: что оно
                              здесь?

Стена
углубилась до пропасти – в бесконечность
  повторяемости самой.

А дальше —> поиск еще раз.
«Выход»-табло и табло-«Вход».







///

Замена:
стиль     —    пирамида    —    выстрел.
Тишина невозможна там, где не вооружена,
где нет определенного качества цвета:
то — грусть? или — молчание?

    (облысели слова в пустотах)

Как переход слова в action,
как инкрустация взгляда асфальтом
     (см. тяжелые нефтяные продукты).
Так политическая religion создает
инквизиционные костры.

Сказать слово-михаил,
сказать слово-анна:
     объединить в минимальную цепь, то —
      цепь «Дознание».
Дознание сдвинуто к мировому центру,
и слышно «Ублюдок» — достанет свет
или
выйдет до света и умрет по темному коммунальному коридору,
по лестнице до
тихих почтовых ящиков
и пустых.





///

«Урод»:     слово      тело     синий     смешной
залег после выигрыша в карты
в жар постели
   моей/её.
Ты — оппозиция красному принуждению
разделять на:
лес     голубой     острова
    брови     и     веки.
Ты: это не «W». Это — Кассиопея (вглядись!).
Мир искривлен корреляцией,
колером понамешан
и — растерт.
Protection — ?     Сущее     автоматы      суть.
Если стычка, то завтра вдохнешь
   «НЕТ».

Учиться с детьми рабочих — хорошо.
Быть ребенком рабочих — лучше.
Завтра
мир замер в референции,
а уступка совести — ладно
«хорошее» дело.

78496890иттьвд0==

--
вдруг что-то начинает само означать: выходит уступом
в воздух и во все эти воздушные атомы – эко-
номия языка – номинация и
неудовлетворенность: религия пустоты
неудовлетворенность и бежишь и бежишь искать стены
чтобы замкнуть пространство и выставить бесконечность
в невозможности – это означает тупо «остановка»
по пути в пустоту обретаешь вес наращиваешь слова
буквы буквы
нужно купить в магазине: молоко, сушки, гречневую кашу,
осколки и пару пальчиковых батареек
нет это культура пустоты – продается, а ты
ставишь на выигрыш в тишине стола, посреди настольной игры
у тебя в запазухе есть столько пустоты что страшно
там в запазухе ее глаза
черные черные ее глаза
о пустота


--
зажат в своем движении – и какой ты национальности?
кто ты есть если расскажет кожа ресницы и частота шагов
и еще скажи эти слова мы проверим акцент в этом центре акцентов
мария
мария ра
светится «мария ра» в барнаульской темноте – солнце
куплю такую за монетку!
а я – за две!
о это хлев это хлеб и разве
может быть в продуктовом магазине так щепетильно прекрасно
?!
по национальности я – российский король
я недавно разбился на маленьком самолете
я живой я живой
а она мария
не моя мария не моя – барнаульская
вот и водка остыла заслушалась нас в этом холодном шкафу
я скажу тебе тайны русского короля
я скажу


--
песня не поется когда луна почему-то рогатая дура
песню нужно играть под человеческие вопли и не нужно
спать под одной тряпью если вы двое не явь
остановлюсь
понимаешь маму понимаешь папу а когда поймешь – что потом?
остановлюсь
поморщусь на желтом солнце узнавания и буду слушать оказии воздуха
как атомы летят в тебя когда ты рад
когда дверь двигает воздух в тебя и ты рад
боишься совсем ссутулится в этой тесноте
неудовлетворенность процессом жизни – синие рукава
брякающие монетки
их маленькие глаза смотрят на тебя во сне
не поется
на втором этаже живет тетя люся на первом тетя люда
они смотрят в телескоп на твою правую кожу когда ты снимаешь сорочку
когда ты целуешь сорочку другую левую кожу смотрят через систему линз
предугадывая
остановлюсь


--
синий
произнесено так: синий
криком голоса и живота изначально: синий
а сначала – вдыхалось и строился мост
из костей
а война
проходила мимо пока спала
не моя же и не ее – отделения
вся жизнь из таких отделений ячеек пробирок
и малиновый фенолфталеин
и синий зачем-то лакмус
покажут тебе ясно
где и что



--
но химия отвалилась от головы еще в восьмом классе
там все взрывалось и пахло
и было алым костром горело летело вдоль стола
и были еще провода
а иногда зачем-то электрофорная машина из кабинета
так выучили «костерево – лучшее место на земле»
и еще: «где родился – там пригодился» не ешьте мел!
мел состоит из трупов животных, а на географии важно
нам говорили про точечки натовых баз
мы боялись и хотели сбежать из «костерева –
лучшего места на земле» из нашей «россии –
самой большой и богатой природными ископаемыми
страны» и даже отличники

ГЕОГРАФИЯ

ГЕОГРАФИЯ




“There isn't any particular relationship between all the messages, except that the author has chosen them carefully, so that, when seen all at once, they produce an image of life that is beautiful and surprising and deep. There is no beginning, no middle, no end, no suspense, no moral, no causes, no effects. What we love in our books are the depths of many marvelous moments seen all at one time.”


Kurt Vonnegut
“Slaughterhouse-Five Or The Children's Crusade”



1.    И дальше – в Аруч: ТЫ и Я.

Есть Аруч, а есть – Арич. И еще есть Таллин и Талин, но это уже далекая аналогия. Во рту солено после зубной пасты, хочется пить и сразу – сыпучего печенья. Утренние коровы бегут от меня – я большая странная незнакомка в колготках, майке и яростно-рыжем панцире. Человеческая черепаха. Может быть, коровица не вернулась ночью, загрызлась шакалами? Или ее коровенок…

И вот уже стоим и смотрим внутрь храма в Аруче, вау. Но я еще помню, как было тесно в УАЗике, как мы все там примялись, и как водитель просил расставлять ноги пошире, чтобы переключать передачи – рычаг был у меня между ног. Я слушалась. У водителя была коричневая рука, а колготки у меня были синие: это хороший земляной натюрморт. И храм в Аруче без крыши, с ветром и сквозняками, босой и огромный. Как банка большая. Рассыпаны липкие свечки, есть жертвенный сундук с деньгами-монетками. И в апсиде – зеленые бельма – блеклые фрагменты. Это как память истории – нечитаемый текст. Не считаешь, будешь стоять, разевая рот, зевая в рот. Зевая.

Хочется показать мощь, встать как Аруч – вверх, снести голову и установить плату за ладан. Или еще, может быть, за воск. Да, ладан и воск. А ты говоришь: война, война! Война у тебя во всех карманах, мы все ходим с этой войной, целуемся с ее обсохшими кровью губами. Да она не проходит – иначе зачем мы родились? Или вы-родились. И здесь в Аруче, и здесь – в Талине, и здесь – в Петербурге, и здесь – на планете нашей страны, такой гордой, огромной державы СССР. Да мы же тут цари – это же царство колонизации. Ну и что, что так много сук. Мы же правнуки чекистов и стукачей, мы же мягкие и аморфные, мы даже кое-что предлагаем…

Из Аруча мы едем с омоновцем, почти что под ручку.
- Вон смотрите – собака, - показывает на гаишника, сосущего деньгу из армянского молодца.
Останавливает машину, выходит, жмет руку гаишнику и садится за руль опять - радостный. Показывает Алине фотографию на экранчике телефона: в плавках на милом Севане. И еще одну: в плавках.
- Не любите полицейских?
- А, это мой друг был! Друг полицейский!
- А почему тогда собака?
- Да, собака, друг-собака!
И завозит нас к шаурме.



2.    Tegher: часовое.

Ветер оброс тысячей кулаков, чтобы долбить по тонкой железной крыше – продолбит. Выставлен перед ним лицом серый храм и остались несколько слов иссыхать после нас – в пыль. Но дверь за нами уже закрыта и воздух начинает теплеть и пахнуть: абрикосовой водкой, синим йодом грецких орехов и чудным лошадиным напитком «тан». Теперь (я) – продолжаю пить вино и внимательно следить за ударами ветра, (сейчас). А Он – смотрит на нас и улыбается с той стороны стола. Он не молод и сед, но очень красив, а у его жены – немецкие мысли и руки испачканы в синеве. Она большая и рыжая, мягкая, добрая.

Наука пить всю эту крепость – сладкие абрикосы встают посреди горла и становятся нищетой рта. Умираешь в рукав, и только потом дыхание заходит. А серый храм все так же предстоит там вместо нас перед заходящимся воздухом. Здесь же – тепло. А когда туда выходила смотреть – песок поднимался и сыпался в глаза, что ничего не видно, все разрушается разом. И тут же крыша взмокла дождем в ясный момент зубной боли: Его лицо смяло в щеке глоток водки и сжалось от скрежета нервных окончаний, зашло в большие ладони, закрыло себя и закачалось в тишине – мы испугались. И я продолжаю пить рубиновое вино и вдыхать «тан», смотрю.

Серый храм предстоит ветру над Городом – нижним царством старинного народа, гордого своей древностью. Но вырождение присутствует даже здесь, за столом и сахаром, не явно. Кусаем домашний нерусский сыр, соленый и мокрый, как дикий творог. Вкусно. А четверть часа назад Он провожал нас до храма и говорил о могильных плитах: только по ним и ходите, они лежат, чтобы ноги пришельцев очищали их от грехов. После армянского человека на земле остаются храмы и грехи, храмы и грехи. И всю ночь вокруг нашей палатки падали в землю орехи. Пахло пылью и йодом, тревожно.

Зубная боль – нож, лезвием входящий в десну, раскрывающий череп вовне. Это просто такое тело – говорит о себе само. Укрывает всю боль руками. Невозможно сдержать взгляд на этих крылатых раскачивающемся бровях в лице, сохраняющем под щекой сласть абрикосовой водки. Продолжаю пить домашнее вино, вкусно. А Его лицо я лучше потом нарисую, а то страшно смотреть – хочется успокоить. И грецкие орехи вскрыты и рассыпаны по столу, каждый – маленький крепкий мозг. Воздух состоит из йода. И ветер почти нагибает нашу палатку к земле – ночью будет не спаться. И будут кричать беспокойные собаки и выть – далеко – шакалы. Шакалы ждут приближения горной коровицы, или ее рябого коровенка, я знаю. Мне его жалко и я еще больше не сплю. Слушаю ветер и тишину предстояния храма. Такая вот густота здесь. И вокруг падают орехи: тух, тух. Утром обещали напоить нас кофе, без сахара и молока. Напоили. И карамельки засыпали в карман, чтобы ногам было радостнее идти. А ночью орехи падали и мешали везде спать.



3.    Серные бани: палеолит.

И тут мы разделились, разделись. Дима ушел в очках в мужское, мы же с Алиной – в женское. Запах геенны огненной – сера и хлорка. Мыльные отложения в углах на полу. Зато: живые палеолитические венеры, растекающиеся по насестам и липнущие к кранам с целебной водой. Оттого ли приезжие бледные сибирячки торчат все время в бассейне и выглядят тощими дохлятами, почти анорексичными саженцами, а мы  - даже хуже. Мы – новое поколение – не дородны и не стройны. Мы – обжаренные грузинским солнцем чики, забывшие снять кресты со своих шей. После серы кресты чернеют, переливаются мазутом и топливом. Боженьку не видно.

Одну из венер трут по бокам какой-то специальной тряпкой, другой венере – продлевают массаж: у нее победная площадь кожи, которая хочет удовольствия на каждый сантиметр. Прячу свой бледный живот в бассейн с вонючей целебной водой и варюсь, варюсь. Даже в глазах через 10 минут темнеет, но не нам сдаваться. Когда приеду, напишу про пир тел, про их рыхлость и духоту. Или, может быть, нарисую. Особенно колени: круглые и ватные. Потные.

Сера продлевает нашу любовь к воздуху. Тбилси уже не кажется мне таким плохим. Колонизация заставила построить советские домики тут и там, а они насквозь поросли наростами в виде огромных балконов и монументальных пристроек. Тело столицы распухло. Сера уходит из кожи, и мой запах возвращается в меня назад. Мы идем, и безумные машины давят нас все время.



4.    Ехегнадзор: рай.

Мы вывалились из машины и задышали: было так тесно, что почти не вдыхалось в мятую грудную клетку. Теперь опять в гору идти, здесь все города почти как сосиски – вытянуты вдоль долин и ущелий. Спрятаны в узость между горами. Мы идем и это – Ехегнадзор. Мы знаем, что в нем ничего нет, что это город-пустышка и город-бедняк. Мы не готовы в него влюбиться. И сразу хотим кинуть все свои вещи в любой гостевой дом и поехать в окрестности.

В Ехегнадзоре оставаться не принято, если ты не богач. Хотя тратить деньги там можно только на гостиницу, остальное – в Ереване. Все в Ереване. Но мы там еще не были – не хотим верить. Нет гостиниц для бедняков, есть только толпы таксистов: десятки цветущих мужчин, слоняющихся посреди рабочего дня по всем этим улочкам и магазинам. Они ждут только нас и хотят наших денег. Нас мало и денег у нас нет. Мы тяжело прорываемся сквозь липкие предложения и вытираем таксисткую ложь о расстоянии, недоступном нашим ногам. На нас смотрят с настоящим удивлением и разводят руками. Наконец, нам показывают сущий рай – старую и розовую советскую гостиницу – классику жанра «СОВмод». В ней нет никого, кроме аккуратнейшей «смотрящей». Она дает нам ключи от номера и, на всякий случай, от всего здания. Так мы втроем снимаем целый советский храм.

Красные бархатные дорожки пустоты. И где эти люди в ламповых отечественных сандаликах, с зонтиками в руках, в пуговичных плащах цвета брезента, серости и крем-брюле? Где все эти курортники и альпинисты в спортивных портках? Никого нет. Да и это не дорожки – это красные реки преданности прошлому, которое было, конечно же, лучше нашего настоящего, и которое теперь – пустота.

Номер на втором этаже. В ванной на полу муравьи. Мы хотим в желтый храм Нораванк и уходим.



5.    Боржоми: сера еще раз.

И все же сера напоминает мне о возможности плохо закончить. Боржоми: много морщинистых грузинских стариков прогуливаются не спеша, очень курортно. Много дам и мужчин среднего возраста расхаживают с той же скоростью - сахарно. Везде есть WiFi. В источнике Екатерины все по очереди набирают канистры желтоватой воды, воняющей тухлыми яйцами – очень полезной и нужной. И пьют. Мы тоже пьем. Часть из нас даже в восторге. И мы тоже идем, обгоняя ленивцев – к баням, через лес. Это значит, что ночью мы будем пить рубиновое вино и купаться в вонючих источниках рядом с палаткой.

Ночь. Вино, хачапури, лес, дергающий электрический свет. Из двадцати человек мы с Алиной – единственные звери женского пола. Это сильно мешает нам раздеться. Большие и многочисленные грузинские мужчины прыгают в воду, кричат, кувыркаются. Мы пьем вино – уже почти уговорили бутылку. Мужчины смотрят на нас и ждут, но мы не идем, сидим рядом с Димой, сохраняясь. Когда часть горячих мужчин, испаряющихся, воняющих тухлятиной, уезжает, мы заходим в воду. Начинается ощущение Конца. Охранник пересаживается поближе к бассейну – посмотреть на заморских русалок. Охраняет.



6.    И дальше – Мастара: пользование.

Из Талина мы тащимся к шоссе по раздолбанной пыльной дороге – даже идти по ней тяжело. Жарит солнце, и пиво «Эребуни», которое мы только что выпили, все время напоминает о себе – пригибает. Желтый полдень. В Армении мало деревьев.

Нам везет и нас подбирает жгучий худой молодой мужчина. Он едет куда-то туда, едет на своей серебристой десятке, проржавевшей и сильно потершейся обо все. Мужчина везет красивый и правильный зеленый виноград на сидениях сзади и не знает русского языка. Он все время говорит с нами по-армянски, но мы не можем ничего понять, мы молча пользуемся его непосредственной добротой. Он смеется. Единственные его русские слова:
- Виноград! Кушать!
Мы отщипываем по ягодке, засовываем блаженство в рот, мычим. Водитель берет целую гроздь и протягивает вперед – Алине. Он пользуется виноградом для получение красоты – любуется, как Алина ест. Она очень красиво ест. И руки у нее становятся сладкими.

Пейзаж: желтые горы, над ними кусок ледника Арагаца, везде – коровы. Небо наполнено белыми ватными маячками. Горы – это недоумение земли, большие шрамы, заросшие травой. Когда-то здесь был такой скрежет, и они творились, сотрясая всю землю. А потом они назвались «Кавказ», поросли травой, кошачьими колючками, раздирающими одежду и царапающими в кровь, и алыми маками. Привели сюда восторженные глаза. Здесь любят Китай и не любят Америку, хотя ни того, ни другого в Армении нет. А кто-то еще сказал нам:
- Знаете, почему в Армении так хорошо? Потому что у нас муслимов тут нет!
И на каждой армянской машине – незабудка, глядящая в космос, похожая на фиолетовый глаз – она для турецких врагов. Но турецкие шакалы воют так же, как армянские. И горы пользуются нашим ростом, чтобы видеть свое величие.



7.    Гулипас: желто-синий.

Сначала мы ночуем в вблизи страшной Ушбы. Мы только пришли, досыта поели и теперь лениво лежим на поляне и смотрим на острые звезды. Горы – как будто колодец – созвездия множатся так, что глаз проскакивает мимо сверкающих пятен, превращая их в бельма. Нахожу Кассиопею, Большую Медведицу, завалившуюся на бок, вижу Малую и еще – пояс Ориона. Все остальное – сплошной Млечный путь. Он пульсирует, надвигается на глаза и сжимает тебя в атомарную  ничтожность. А еще во всей общине отключили электричество, темноты стало еще больше в несколько раз. И все сидят на веранде при свечах, говорят по-русски и по-польски.

А потом мы весь день идем на перевал, чтобы спуститься с него в Местию – главнейшее место сванских земель. Когда заканчивается вода, мы набираем ее из ручейков, еще не зная, что нам очень везет и что в Армении ручьев не будет вовсе – сушь. Но грузинская земля – другая, мокрая, взращивающая каждую соринку. На Гулипас мы идем всю первую половину дня, исключительно вверх. Ушба, пугающая слухами о себе, вдруг оказывается совсем рядом (иллюзия, конечно, но я не привыкла не верить глазам), и между ее рогами зависло облако, поэтому кажется, что Ушба - вулкан. Нам попадаются на тропе поляки – те самые, что были ночью при свечах. Весело смотрят, как мы набираем воду из лужи.

На Гулипасе оказывается холодно, коровы и украинский флаг – а почему бы и нет? Мы садимся пережевать наш дневной паек (лаваш, посыпанный сахаром) и поглядеть в линзу кислорода. От горного стада отделяется мраморный грустный бык, подходит к нам и начинает смотреть. Долго и удивленно. Потом – уходит.




8.    Гелати: зубы монастыря.

Гелати весь с ног до головы расписан. Каких только росписей тут нет. Века накладываются друг на друга, получается настоящий живописный пирог: краски стоят рядом как родственники и ждут только взгляд или молитву. Все люди на стенах – настоящие грузины,  в усах и позолоте. Зато евангелисты выглядят обычными зверьками. Как будто дети рисовали. Может быть, эти люди и были – дети.

А вот тут сохранились росписи какого века? Нет – восемнадцатого! Да, вот так вот хорошо сохранился этот век – налип своей синевой на все предыдущие. А тут вот Георгий Победоносец изображен ребенком. У него тоже было большое детство. А здесь вот похоронен N… и вот здесь – N… Постарайтесь не наступать на могильные плиты – под ними лежат святые!

В трапезной есть школа и колодец, в который забирался астроном и смотрел на небо. Небо говорило с ним и подмигивало звездами. Из колодца звезды можно увидеть даже днем – это знает каждый ребенок. Ну вот и все. А экскурсия, ребята, была, конечно же, не бесплатная – сами понимаете. Стоит – десять лари.

И Гелати протягивает нам руку и хочет нас укусить.



9.    Ереван: воронка.

Ереван похож на воронку, которая засосала в себя все: людей, деньги, культуру, еду. Ереван не похож на сосиску – он круглый, как наша Москва, только очень новый. Ереван и правда как тарелка. Вот на ней сколько всего лежит – половина страны в Ереване, и все девушки здесь – с яркими и большими губами, так что мы Алиной, замученные походом, чувствуем здесь себя ужасно. Единственный раз дороги становятся шире в Армении – тогда, когда машина приближается к Еревану. Тут даже четырехполоска есть. И асфальт гладкий и темный, девственный. Да мы и думали, что все будет так – нам многие армяне говорили, что все в их стране – в Ереване. Мы и приехали отдохнуть.

Освободили свои плечи от рюкзаков, поели и стали радоваться тому, что в Армении есть такой город – Ереван. Мы здесь правда как дома – в России. Куча всякой там европейской еды, есть даже пицца и бургеры – все как у нас. И еще есть музеи и фонтаны! В общем, мы отдохнули и нужно отсюда уезжать – в Tegher.

Только капельку послушаем, как поет молодой человек в подвале в кафе, влюбленно поет про свой Ереван в жесткой белой рубашке.



10. Саундтрек. Первое музвоспоминание.

Красная маршрутка.
Грузинский церковный хор.
ABBA.



11. Саундтрек. Второе музвоспоминание.

- Какую музыку вы любите?
Зная, что выбора у нас в принципе нет и придется забыться в музыкальном аду, мы цедим водителю сквозь зубы:
- Любую…
- Любую? Эх… - качает головой, грустит. – А я такую люблю. Сейчас поставлю.
Долго переключает, но находит. И ставит Pink Floyd! Ну, в общем, горы, завтра уже в Петербург, коровы, собаки и  космический Pink Floyd. Наконец-то внешнее и внутреннее уравнялись, и можно ехать домой, везти карабахские розовые гранаты.



12. Озеро Севан: сны.

Это очень яркие рты – губы горят в краплак, губы горят в розовое марево. ГУ-БЫ! И потом вдруг видишь брови, раскиданные по лицам армянских студенток, вызревших к первому курсу в полнокровных теплых женщин. И потом только видишь овалы пушистых глаз. Но губы – как они горят!

И – око Севана. Мягкое блюдо воды, ребристой от ветра и голубой, к горизонту – лиловой. И горы в эту воду входят так нежно, так тихо и в четкой последовательности хребтов. Есть лодки. Есть еще глаз иорданца, которого притащила сюда его подруга-армянка, в губах, в розовом. А Севан там молчит и ждет вечера, когда мы проедем по его боку и подойдем к самой воде, чтобы показать нам оловянного цвета похлебку у берега и кладбище пластиковых бутылок. Есть лодки.

Вечером Севан начинает кипеть и дымиться, мы же – мерзнем у холодного костра. Туман тянется к луне, закрывает ее мучительный взгляд вуалью и становится облаком. Лошади уходят домой, коровы и собаки – за ними. Утром они займут наше место у этой священной воды, не ведая о розовых ртах человеческих женщин, не зная о нашем ночлеге. Когда утром я попытаюсь погладить лошадиную гриву, она выскользнет у меня из под самой руки, уносимая страшным испугом в глазу кобылицы – к своим королям. Розовое марево останется со мной, в неприличном остатке.



13. Harichavank: юнцы.

Нас встречают уже у ворот – юнцы. Высыпают во двор и глядят на нас совсем любопытными глазами. Их тела укрыты черными мантиями смирения. В руках – смартфоны. Взгляды липнут к нашим с Алиной телам, их можно конвертировать в увесистые драмы, в тысячи драм. Мы скрываемся внутрь храма, там – юнцы служат богу. Наши шаги загораживают от них их же бога, заставляют все время оглядываться, и служба начинает умолкать, жевать саму себя же. Мы стоим у свечного ларя, бог смотрит на нас из глаз Богородицы в алтаре. Он затих. Юнцы смотрят уже совсем, и нам стоит отсюда уйти. Исчезаем на воздух и слышим, как бог начинает петь юными голосами снова. Углы поворотов.

98246ора00-г

///
как бы сгоревшие – брови
и глаза – это «но» (в треугольнике) – в
невозможность портрета, т. к. череп
уходит в пары от аэропресса при взбивании мертвого молока
дисперсное состояние кошмара
и пахнет кенийским кофе.

завтра узнаешь вдруг давно опустошенный дом
как базу амнистированной памяти
такой дом – не жилище – архивные облака вздутой пыли
вязкой и голубой и как бы сигналящей обернуться
(там, за спиной…).

время стремится к полу истории по наклонной
и еще раз стремится туда же по той же наклонной
в тавтологии – в ней-ей
можно сказать с разной тональностью
можно просто уйти дважды и оба раза вернуться –
встретиться в зеркале с «но» (в треугольнике).

ах, эти жженые брови. и песочница.

а тут – а – седина
и все так спешит вокруг нежного умирания
умирания нежного – вращение волчка
(свист столешницы)
и сказанное всуе острое словцо
как портрет цвета
как портрет цвета

а – кофе в будущем остывает в десяти стенах
на просвет земляного цвета
голубой фазы ожидания



///
не человек (вне любого героя) растраченный
пусть эти мускулы будут у книги
станут пусть эти мускулы там
и жировая прослойка

очень серьезный разговор: так
все вещи вдруг берут твердые имена
на чуть-чуть (но не доносят)
так как?

обходя обводя всю эту сырость стен
всю зеленую школьную краску
все дома обходя и живых и живот
глаз: сколько физики в эти дверных замках
и в зазубринах на ключах
бог дверей – жаркий бог

мужество – не человека – нет
и тут же – память как
время упавшее в ямку (а еще стены стены)
склеп у костей – так просто придумай вазу
или музейный вазон

вдруг язык начинает откалывать эти кусочки
глины внутри Языка (то античные
амфоры и килики и просто –
улыбки Кор – молчание древних Мон)
как глубоко бывает между двух фонарей.





///
там во рту у меня тьма
как писать эти надписи через взгляды?
они сами – тебя съедят.

действие – и вот пространство оправдано.
не что
не где
но как – как ты станешь смотреть на свое присутствие?
с какой скоростью увидишь снег и его черное свечение?
жар снега – белая кровь ожога
и влага – уже в песке и через соль она
доступна воображению.
вы-ражение обмельчания (эта пустошь внутри).
красный свет.

все ангелы поглядывают на тебя и они же
знают всю твою физиологию анатомию и костяные поделки
а – лавр
?
сахар
!

липнут ладони к ангельской вате
и в этот момент прекрасная говорит, что
герань – пахнет мерзко
и удушает

пробирается через небо весь дождь к руке
к руке




///
на языках ты предчувствуешь восток
и эти узоры узоры и душные ароматы
и этих узоров вязь и вязкость.
застываешь в момент любования
на всех языках
строишь короб из синих стен – в ночь
над Петербургом луна – блюдце гортани
(в крик вмещает неубиваемое молчание)
в такт басов
-
в такт девочке скользящей по той стороне улицы
-
вы принесли свое «окружающее» к двери моей парадной
гремят о все стены сверчки – знание
узнавание завязи нового цветка
или слома ветки самшита
со-бытие
и цвет все такой же синий

900=--0-

/водоемы/

«Что общего между государством и женщинами и детьми,
выполняющими ритмические упражнения, между суровыми
преградами, которые ставит нам грубая жизнь, и той
шелковой веревочкой, которая протягивается во время
этих грациозных упражнений? Здесь готовят победителей –
вот в чем заключается связь. Детям, которые сумели
перепрыгнуть через тесьму, не страшны никакие
социальные преграды. Они господа своего усилия».

                          Осип Мандельштам, «Государство и ритм»

Он поворачивается спиной к тому, что совершил. А совершенное лежит там как остылая тряпка из середины сна – без запаха и цвета, без любой чувственности – в ней присутствует лишь сырость. И каждую секунду он ожидает пришествие страха, и рядом есть дверь – чтобы сбежать. Но он чувствует только силу, он весь – сила, его лицо – сплетение воли и красных мускулов.
А рядом за стеной – широкая и длинная желтобрюхая коса песчаного пляжа. Везде – жареный-жареный песок и тела – как упавшие с вертелов тушки тощих цыплят. Нам заплатят? – спрашивает она мне в ухо. Но с чего бы? И чем? Какими монетами нам можно заплатить? В песке нет ничего от нас. И так много тел, так много детей, скачущих в зудении ярко-слепящего света, и так много шумной воды – отсюда не видно, какая эта вода, но она присутствует звуком даже под платьем и в летних тапках, и – в волосах. Такой шум, который сминает твой рот, и все попытки спонтанного разговора схлопываются. Шум давит все  пространство к песку – пытается вместить его в горизонталь, и если к нему не привыкнуть и не пустить свое ухо в обход, можно подумать, что этот шум причиняет тебе боль и даже – способен убить. Но все-таки чем же можно заплатить нам?
Песок соединяется с потом и прилипает к коже, как будто он – еще один вид одежды. Как будто ты становишься вторичным Адамом, еще раз и еще раз происходящем из земли – но уже не из глины. Словно бы тебя то и дело его рука хочет доделать и завершить, и может быть – закруглить. И в этом месте почему-то шум воды становится похожим на арабскую речь, и дальше мы – бессильны. Дальше идут хороводом тела фиников, бананов, абрикосов и груш, разъятые на куски в желтизне сверкающих на солнце детских зубов.
И здесь он поворачивается и в наступившем, наконец-то, страхе говорит о твоем следующем заточении. Говорит о закрытых границах, отсекая даже мысль о побеге. Его кожа блестит так холодно и слишком ярко - повелевая. Он повторяет слова, написанные кем-то другим и являет тебе тирана, у которого в руках инструмент палача и любви. Он подходит, он приближается. И все время говорит о каких-то монетах, о каких-то обменных пунктах валют, о врагах и еще – приглашает на танец. И тут кажется, что жизнь без любви закончилась, потому что больше вообще ничего нет.


-
А в следующий раз вспомню, как горели ее детские щеки после целого дня у озера, на самом солнце, под небесной лупой, под голубизной, засвеченной и до белого яркой. И как золотился на шее пух и говорила слова, чтобы просто говорить слова, чтобы заполнять ими пространство по дороге домой, чтобы везде от нее остался какой-то след – в каждом кубометре этого одинакового воздуха, слишком пахнущем пижмой, ромашками, клевером, лютиками, а потом и всем сразу – июль, точка цветения, кульминация цветущей любви перед рождением сочных плодов. Дальше будет слабеть. По дороге в город среди ее говорения я еще не думала о том, куда мы шли, что такое – город, не думала, что такое – эти дома. А она и не могла еще подумать.
Через несколько лет мы обе выросли и увидели чудовищ, которые заставили мальчика спустить штаны и бежать за голубем без ноги и писать тому на голову, а второго заставили плевать на беспомощную голубиную голову. И еще через год они под нашим окном били в живот учительницу английского языка – за строптивый характер, спортивные ноги и иностранный враждебный язык. Ее волосы летели в траву и еще – оранжевая кровь. А весь дом смотрел на это в окна и боялся это остановить. И тогда мы увидели чудовищ, которые заставили другого мальчика бить шваброй по голове новенькую из шестого класса за то, что была из детдома и острижена ежиком – так не стригут волосы наши ангельские дети, вершащие суд. И еще увидели чудовищ, заставивших девочек из восьмого класса бить девятиклассниц кольями, подпиравшими в нашем дворе веревки с бельем – бить по животам, головам и глазам. И еще увидели чудовищ, которые заставили петь гимн и по-настоящему плакать от большого патриотического чувства, любить исключительность нашей родины и без ошибки определять врагов.
Мы тогда носили косы, иногда стригли  каре, но больше все-таки любили косы. И чаще всего слушали группу Rammstein, доводя соседку снизу до крика и воплей. Она жаловалась отцу, что мы слишком толстые и громко ходим по полу.

-
Когда я увидела Каму, она была вся в снегу, и если бы не присутствие на этом гладком поле замерзающих рыбаков и не запах спирта, я не поняла бы, что это – река.
Кама – так еще назывался мой второй велосипед. Этот велосипед был моим сообщником всегда, когда мне нужно было нарушить запреты родителей и удрать далеко через поле до искусственного озера, которое носило фамилию моего самого важного врага в классе – Аксёнова. Аксёновское озеро всегда пугало меня своими ровными бетонными берегами и я так никогда и не залезла в его зеленоватую воду – только молча принимала укусы его злых бесчисленных комаров.
Но Кама оказалась настоящей рекой, а не просто нарисованным на карте ручейком. И она течет все в одном и том же месте годами и не может сердиться и уйти. Она – часть нашей великой страны. Я полюбила Каму с первого взгляда. И полюбила молчаливых рыбаков, удящих заторможенных карасей в ее потеющей воде. Большая красивая река, разрезающая землю нашей огромной страны, разрывающая нас на два одинаковых берега, нас, расставляющих капканы.





/реклама пространства/


Тихое затмение, совсем молчаливое – как может смотреть вещь прямо на твой затылок, пока ты не умеешь ее называть. Но и здесь уже не было вещей, когда я вошла – стала проступать совсем вялая догадка о невозможности вещей в таком упавшем пространстве. И само место – никак не определено, потому что ветер не натыкается на углы плоскостей, из-за чего тело не чувствует себя втянутым в драму места, то есть места как такового нет. И нет поэтому моего лица, я стою почти совсем освобожденная от страха времени, только пытаюсь нащупать грусть хотя бы на запястье – там ближе всего к часам. Но грусть не может быть обнаружена в пустоте, в безветрии и отсутствии страха – грусть исчерпала себя где-то в самом начале, которого я уже, конечно же, не помню. И я только теперь понимаю, что наконец-то могу представить себя другую, новую, могу отойти и наблюдать за собой искоса, чтобы уже точно быть математической единицей. Это помогает понять, что вот теперь возможен эксперимент – «я» уходит, оставляя только материал, похожий на глину, податливый и мычащий, и теперь можно его описывать и умерщвлять.

Восставим посреди окно и вот – в нем снег (тревожный, пред-страшный), а над снегом на глаза веками наступил туман. Ворона детским ртом кричит, пока внизу выгуливают пса со слюдяными глазами. Человек, машинально держащий повод, называет пса просто «Ы», снимая сакральность с собачьего мяса и призывая место (и смотрящего) к слепоте. Описание дальше: асфальт залил весь квадратный колодец, оставив дыру для жесткого корявого ствола. Дуб сумел выпрямиться выше всех этих обступивших его крыш. Дуб держит ворону, но ворона – может быть, только звук. Это место – бесчувственный куб, до тех пор пока не узнают, что совсем рядом большая вода. Но вопросы времени пока не решаются здесь серьезно, потому что время – уже драматический вес, оно производит глаголы и деепричастия. Место становится стоном перед руками времени, а пока что оно просто разметка для попытки мысли. Но дворняга уже ушла туда, куда не позволяет смотреть окно. О ее присутствии в месте можно судить только по длящемуся крику все той же вороны. От него – вдруг жарко.

Начнем – отвращение. Описание следующего: свет слишком желтый, влажный туман и сутулая спина человека в охре вещей, начинающихся где-то внутри него. Непрерывная мысль о вещах, о руках, которые так мягко производили их, так неприлично трогали и отдавали, стыдясь рекламы. Мысль о вещах, которых в месте нет, которые присутствуют только своими именами в голове человека, присутствуют охрой (погребальной?) на его лице и пальто, отливают зачем-то сиреневым. Дворняга так часто превращается в таксу, что невозможно смотреть – изображение дрожит. Так можно подумать, что это не окно, а рекламный экран – удивитесь, наконец, этой жизни, она так интересна, заплатите еще чуть-чуть и дополнительные опции станут безусловно вашими (*на понятный срок). Если вы не хотите иметь дело с жизнью вещей, заплатите за непрерывные процедуры – совесть, страх, голод и электричество.

Ирина Шостаковская. Важное.

Снова - уже в третий раз с момента появления этого текста Ирины Шостаковской - удивляюсь ему и с жадностью перечитываю.
Пусть будет и здесь.


Утром она открывает глаза.
Протирает пальцами пластиковые веки.
Дом в поселке. В окне овраг. По другой
Стороне – самолеты, ракеты, танки.
Оставили и ушли. Она осторожно выходит.
Игрушки у всех были общими: по песку –
Танки, самолеты, ракеты. На фюзеляжах ржа,
Пушки повернуты в сторону. Бить не будут.

В сизой траве дворняга гложет десант-
Ника. Он неживой. Он один остался.
Прочь укреплений вниз ночная роса,
Брошенные бутылки, использованные презервативы,
Она выходит. Она прикрывает
Дверь. За порогом слякоть. Тянет бензином.
Сзади овраг, впереди калитка и выход
В город. Ни звука. Она осторожно спускает-
Ся вниз, к ручью. Нога застряла в окопе,

Подходит к собаке.
Самолеты, ракеты,
Мокрые сигареты, полиэтиленовые пакеты.
На фюзеляжах ржа, в колее осколки
Мин. Ни души. Она не спеша снимает
Пластиковую туфлю и бьет собаку
По голове. Собака визжит. Десантник
Падает вниз: сапоги, лицо, портупея,
В брюхе прокус, со спины в комбезе дыра.
Он неживой. Он остался один на свете.

Игрушки у всех были общими: самолеты,
Танки, ракеты, пушки, фугас, зенитки.
Оставили и ушли. Она осторожно
Смаргивает пластиковыми глазами
Дождь. За порогом слякоть. За дверью тихо.
Сзади овраг, впереди калитка и выход
В город. Ни звука. Птицы замолкли. На трассе
Пусто.

Утром она открывает глаза,
Протирает пальцами пластиковые веки,
Окно на овраг. Глядит. Она осторожно
Выходит. Выходит, пока не кричат электрички.
Калитка на трассу. Глядит. Глядит. Самолеты,
Танки, ракеты, осколки, мины, снаряды,
Георгины, пионы. Оставили и ушли.
…Не ешь цветы с земли, не ешь цветы с земли, не ешь цветы с земли!

*

Сентябрь. Ни души. В окне овраг. По другой
Стороне – редуты, редуты, редуты, редуты.
Оставили и ушли. В сизой траве дворняга
Гложет десантника. Он остался один.
Он неживой: сапоги, лицо, портупея,
Сам со спины, в брюхе прокус – и вниз.
Она осторожно выходит. Использованные презервативы,
Брошенные бутылки, мокрые сигареты,
Ночная роса, самолеты, танки, ракеты,

Игрушки у всех были общими. Она не спеша
Снимает пластиковую туфлю, обходит собаку,
Нога застряла в окопе, десантник падает
Навсегда. Он остался. Собака визжит
И бьется. Она осторожно спускает-
Ся вниз, к ручью. Десантник один на свете.
В комбезе дыра. Она, как всегда, осторожно
Смаргивает пластиковыми глазами

Сель. За дверью тихо. На улице слякоть
И дрянь. Игрушки у всех были общими, но она
Выходит. Сентябрь. Птицы молчат. Электрички
Не ходят вторые сутки. Трасса пуста,
И не слыхать шагов. Оставили и ушли.

*

Сзади окно, впереди овраг и калитка
В город. За дверью тихо. Она закрывает
Окно. Бить не будут. Утром она открывает
Глаза, протирает пальцами пластиковые
Веки, смаргивает собаку и аккуратно –
Дождь. Она не спеша снимает
Пластиковую туфлю и обнимает
Десантника. Он неживой. В голове дыра,
В зубах сапоги, а сам до спины в комбезе.

Собака бежит к электричке. спускается вниз,
К ручью. Собираем мокрые сигареты
И курим, что ли.
От укреплений прочь
По песку – самолеты, танки, ракеты,
Орхидеи, ромашки. На фюзеляжах ржа,
Пушки повернуты в сторону, в колее осколки
Мин. Ничего.
Она не спеша подходит,
Бьет десантника, обнимает собаку,
Смаргивает что-то, вытирая глазами
Пластиковые туфли (и ни души!).

…Ногой в окоп, но что делать, кругом осколки,
В воздухе дрянь с бензином. Тянет. Она идет
Прямо в калитку, где город молчит, как птица.
Сзади ручей, впереди закрытая дверь,
Тихо.
Она еще открывает глаза,
Протирает и открывает, на трассе пусто, игрушки
У всех были общими: пластиковый десантник
С дырочкой в правом боку (а кругом осколки!),
Мокрая липкая грязь, и живая собака
Гложет в траве сапог (а ручей беззвучен!).

*

Ты открываешь глаза, как всегда, руками.
Где-то овраг, и бомба в окне напротив
Разорвалась. Не страшно. Ты осторожней,
Что ли, ходи. За дверью живет русалка,
Ей хорошо. Она сегодня проснется.
Город стоит, и птицы идут по трассе
За горизонт, где нет ни дождя, ни ветра,
Ни затемненья. Тянет, глядит, бензином.
Я тебя скоро снег. Она не выходит
И не встает, живая и неживая.

Скоро один на свете. Можно остаться,
Не говори. Используй презервативы,
Пей из ручья. Ногой в выгребную яму,
Круто попал. Сморгнула. Опять сморгнула.
Сзади калитка. Стой! За порогом слякоть,
Прочь от редутов ввысь ночная роса,
Песок, мокрые сигареты, я не спрашиваю тебя, где ты;
В сизой траве десантник жарит шаверму.

…Утром, пока она разлепляет веки,
Там, впереди, - самолеты, ракеты, танки,
Игрушки у всех были общими. Сентябрь. Ни души. Ни звука.
Зенитки. Катюши. Фугас. (Макар. Обрез. Выкидуха).
Брошенные посты, использованные обоймы,
Дворняга. Чей-то комбез. Используй презервативы.
Сморгнула. Увы, не ходит. Оставили и ушли.

…Не ешь цветы с земли, не ешь цветы с земли, не ешь цветы с земли!

16 - 17 апреля 2013